Коллективизация.

 

Преобразование сельского хозяйства мы относим

 к наиболее сложным и трудным этапам социалистического строительства в нашей стране. Не случайно эта тема в

особом «почете» у западных толкователей советской

истории, претендующих на свое объяснение фактов и

событий. Акцентируя внимание на ошибках и перегибах

в осуществлении коллективизации, они пытаются

поставить   под   сомнение   целесообразность   этого   шага

и, более того, опорочить саму  идею социалистического

кооперирования. Было бы целесообразно рассказать

и как проходила коллективизация, и каков общий итог

этой перестройки.

А.Колысов,

г. Кунгур, Пермская область

 

Вы совершенно правы, товарищ Колысов, подчеркивая в своем письме необходимость исторически правдивого ос­вещения такого важнейшего события нашего недавнего про­шлого, как процесс коллективизации сельского хозяйства. Интерес к нему резко возрастает при каждом значительном повороте в нашей общественной жизни. Так было после XX съезда КПСС, когда историки развернули большую и довольно успешную работу по исследованию этого глу­бочайшего переворота в жизни основной массы населения страны. То же наблюдаем мы и сегодня, когда всесторон­няя перестройка общественной жизни на основе демокра­тизации и гласности требует заново осмыслить значение и итоги коллективизации. Ее драматический характер и далёко не однозначные экономические и социальные пос­ледствия вызывают споры и самые противоречивые оценки.

После публикации статьи «У колхозного начала» («Со­ветская Россия», 11 октября 1987 года) пришли письма от Н. Кривенцова из Тамбова, А. Юдина из Великих Лук, С. Орехова из Москвы, А. Кабанова из Ярославля, А. Бо­рисова из Ростова-на-Дону, В. Подолинного из города Со­ветская Гавань Хабаровского края, Н. Норовкова из Ле­нинграда и многих, многих других.

В присланных письмах содержалось немало критических замечаний и оценок, сделанных, что называется, и «справа» и «слева». Часто в этих письмах по личным воспоминаниям рассказывалось о том, как проводились коллективизация и раскулачивание в разных местах,— о героическом и трагическом в этом процессе. Но главное содержание писем составляли вопросы...

Ограниченность объема этой статьи заставляет отка­заться от воспроизведения этих вопросов в их конкрет­ности, сформулировать основные из них в обобщенном виде. На вопросы же частного порядка ответы даются при изложении фактического материала (разумеется, в тех случаях, когда это оказывалось возможным).

Обращаясь к этой теме, мы, думается, должны прежде всего задаться вопросом: в чем исторический смысл аграр­ного переворота, совершенного Великой Октябрьской со­циалистической революцией? Правильное понимание это­го факта имеет принципиальное значение для оценки всех последующих событий, связанных с переустройством сель­ского хозяйства.

Россию долгое время называли крестьянской стра­ной — накануне Октября и даже спустя десятилетие после его победы в деревне еще жило и было связано с сельским хозяйством свыше 4/5 всего населения. Великая Октябрь­ская социалистическая революция, как об этом многократ­но говорил В. И. Ленин, победила потому, что в России пролетарская революция против буржуазии слилась с кре­стьянской революцией против помещиков. Именно кре­стьянская аграрная революция, поддержанная российским пролетариатом, смела помещичье и вообще частное земле­владение, а вместе с ним всю систему помещичье-самодержавного гнета в деревне. Это был важнейший момент, по­воротный момент в судьбах крестьянства.

Мы не можем забывать, что и после реформы 1861 года вся история российской деревни является историей полу­крепостнического господства помещичьего хозяйства над крестьянским. Столыпинская аграрная реформа, явив­шаяся самодержавно-помещичьим ответом на революцию 1905 года, была рассчитана на насильственное выделе­ние из крестьянской среды узкого слоя «сильных» хозяев, так называемых столыпинских помещиков, то есть кулаков, в жертву которым приносились «слабые» — многомиллион­ные массы крестьянства. Результатом такой реформы, если бы она была осуществлена, было бы полное и окон­чательное утверждение в России помещичье-кулацкого ка­питализма и пауперизация — непролетарское обнищание основной массы населения. Островки промышленного ка­питализма с высокоразвитым пролетариатом являлись бы такими же чужеродными «анклавами», какими мы видим их в большинстве современных развивающихся стран.

Практически же столыпинская аграрная реформа решить поставленную задачу не могла, потому что было уже поздно. П. А. Столыпин намеревался «преобразовать Россию» за 20 лет, но за 10 лет, на протяжении которых осуществлялась начатая им реформа, «преобразованию» подверглись не более десятой части крестьянских хозяйств (по одному проценту в год!). Провал столыпинской аграрной реформы, независимо от личной судьбы самого Столыпина, объяс­няется не «происками» реальных или мифических фигур на исторической сцене того времени, а решительным и повсеместным крестьянским сопротивлением.

Столыпинщина (а таково именно народное обозначе­ние того времени) только умножила и обострила нена­висть и ярость крестьянских масс против помещиков « самодержавия. Насколько решительным и бесповоротным было отношение к прошлому крестьянства, свидетель­ствует такой пример: летом 1917 года в деревнях цент­ральных районов страны среди крестьянства распростра­нялись написанные от руки листовки, призывавшие унич­тожать помещичьи имения, с тем «чтобы некуда им было возвращаться» (своеобразный учет опыта первой русской революции). Советской власти впоследствии пришлось за­тратить немало сил, чтобы пресечь погромы помещичьих усадеб, убедить крестьян в том, что эти усадьбы теперь — народное достояние. Тщетны поэтому гадания о том, что было бы, если бы столыпинская аграрная реформа уда­лась. Горы ненависти, веками копившиеся в российской деревне, обрушились на головы и помещиков и буржуа­зии, погребли и их самих, и все, что с ними было свя­зано.

Именно помещичье-крепостническое господство, сохра­нение частновладельческих земельных латифундий объяс­няет, почему в России крестьянство само выдвигает тре­бование национализации земли и добивается его осу­ществления. Революция не только уничтожила помещичье землевладение, но и решающим образом подорвала эко­номические и политические позиции кулачества, дала пер­вый и достаточно мощный импульс для организации кол­хозов и совхозов. Однако задачи социалистического преоб­разования сельского хозяйства не были и, естественно, не могли быть решены в ходе революции. Непосредствен­ным результатом революции в деревне была передача практически всех сельскохозяйственных угодий (до 98 про­центов) в безвозмездное пользование крестьянству с обя­зательным условием их обработки личным трудом. На этой основе, с одной стороны, за счет сокращения бедняцких хозяйств произошло резкое возрастание численности, а следовательно, и удельного веса средних по экономиче­ской мощности хозяйств. А с другой — уменьшение числа зажиточных и, особенно, кулацких хозяйств. Осереднячивание деревни означало утверждение мелкокрестьянской системы хозяйства, что, безусловно, свидетельствовало об экономической отсталости страны в целом, и сельского хозяйства в особенности.

Спустя десятилетие после революции (в 1927 году) в стране насчитывалось 24—25 миллионов крестьянских хо­зяйств, каждое из которых в среднем имело по 4—5 га посевов, 1 лошадь, 1—2 коровы, и это на 5—6 едоков при двух-трех работниках (без наемных). Крестьянский труд оставался ручным, технически невооруженным. Лишь 15 процентов хозяйств имели те или иные сельхозмаши­ны — сеялки, жнейки, молотилки и т. п. Среди пахотных орудий можно было часто видеть деревянную соху, а убира­ли хлеб в основном серпом и косой. Урожайность зерно­вых составляла 7—8 центнеров с гектара. Один работ­ник в сельском хозяйстве «кормил» кроме себя самого только одного человека (при пересчете работников в «среднегодовые» — двух).

Такое вступление к нашему разговору необходимо для того, чтобы можно было лучше представить и обитую си­туацию, и те экономические и социальные условия, кото­рые сложились в послереволюционной деревне. Теперь пе­рейдем к некоторым, наиболее характерным вопросам чи­тателей.

В печати появились заявления об огромных успехах сельского хозяйства в период нэпа. Сообщается, например, что всего за три года   (с 1922-го по  1925-й) производство зерна и животноводческой продукции возросло на треть, а сахарной свеклы — чуть ли не впятеро. Говорится и о том, что «трехполье как система земледелия перестало существовать в России к середине 20-х годов», со ссылками на прошлое заявляется, что раньше наша страна вывозила хлеб, а теперь вынуждена ввозить.

На мой взгляд, это типичный случай, когда люди, неудов­летворенные настоящим, начинают приукрашивать прош­лое. Темпы подъема сельского хозяйства в 1922—1925 го­дах действительно были впечатляющими, однако это были темпы восстановительного процесса, отсчитываемого от самой низшей точки. Весна 1922 года — самое страшное время голода, когда достигли предела истощение и смерт­ность людей, падеж скота. В 1925 году сельское хозяйство в основном достигло только довоенных показателей. Но, например, по сахарной свекле, несмотря на «бешеные» темпы роста (а как иначе назовешь увеличение продукции в пять раз за каких-то три года!) достигнутое составляло лишь 70 процентов от уровня 1913 года. Поэтому опери­ровать данными 1922—1925 годов для доказательства яко­бы больших возможностей мелкого хозяйства — это по меньшей мере несерьезно, подобные выкладки только вво­дят в, заблуждение людей, не осведомленных об истинной ситуации. В печати можно даже встретить утверждение, будто среднегодовой темп прироста сельскохозяйственной продукции за 20-е годы составил 10 процентов! При таких темпах роста нелепа сама мысль о каком бы то ни бы­ло преобразовании сельской экономики. Чтобы писать о по­добных чудесах, нужно лишь одно — «не взирать» на факты.

Представление о действительном росте мелкокрестьян­ского сельского хозяйства наглядно дают статистические данные о динамике валовых сборов зерна. В 1925 году они составили 724,6 миллиона центнеров, в 1926-м — подня­лись до 768,3 миллиона центнеров, в 1927-м — снизились до 723 миллионов центнеров, в 1928-м — опять чуть повы­сились: до 733,2 миллиона центнеров, а в 1929 году— вновь снизились до 717,4 миллиона «центнеров. Как видим, с завершением периода восстановления народного хозяй­ства производство зерна колебалось на уровне чуть выше довоенного, и это не могло не стать проблемой для обще­ства, вступившего на путь индустриализации. Рост произ­водства технических культур продолжался и во второй половине 20-х годов, но темпы его были умеренными и неустойчивыми. С большими трудностями восстанавлива­ли, например, льноводство, да и свекловодство: и то, и дру­гое достигли довоенных показателей к самому концу 20-х го­дов. Заметно лучше было положение в животноводстве: поголовье скота увеличивалось в 1925—1928 годах при­мерно на 5 процентов в год. Мелкое крестьянское хо­зяйство, несомненно, не исчерпало возможностей для развития, но они были ограниченными с точки зрения потребностей индустриализации страны.

То же самое можно сказать и об утверждениях, что к середине 20-х годов трехполка как система земледелия ушла в прошлое. Это — элементарная фантазия, В действи­тельности, по данным за 1927 год, многопольные сево­обороты занимали около 20 миллионов гектаров при об­щей площади пашни свыше 180 миллионов гектаров. Та­ким образом, почти 9/10 пашни, как видно из этих цифр, приходилось на долю трехполки. Стоит ли удивляться низким урожаям крестьянских полей. Вот как характери­зовала агрокультуру того времени крестьянская частушка:

Эх, трехполье! Эх, трехполье!

Ты голодное раздолье!

Ярь да озимь, озимь— ярь,

Лыко да мочало —

Так велося дело встарь,

Начинай сначала.

И последнее — о ввозе хлеба. Закупка зерна за рубе­жом, конечно, горький укор нашему современному сель­скому хозяйству. Но ради справедливости необходимо за­метить, что никогда Россия не имела лишнего хлеба, то есть такого хлеба, который не был бы нужен ей самой. Всегда хлебный экспорт из России осуществлялся по печально знаменитому принципу «не доедим, а вывезем». Вот харак­терные данные: в 191.3 году при валовом сборе в 765 мил­лионов центнеров зерновых было вывезено 96,5 миллиона центнеров;» 1926 году валовой сбор был несколько выше — 768,3 миллиона центнеров, а вывоз намного меньше — 21,8 миллиона, центнеров. Таков, был результат резкого сокращения «вынужденной товарности» крестьянского хо­зяйства, когда оно ценой недоедания, сокращения корме скота и страховых фондов обеспечивало поставки хлеба на внутренний и внешний рынки.

В 20-х годах восстановление крестьянских хозяйств на основе нэпа позволило возобновить хлебный экспорт. Од­нако он оставался вынужденным, поскольку производство хлеба в стране удовлетворяло собственные потребности на минимальном уровне — на уровне обеспечения потребно­стей населения в хлебе как продукте питания. Поэтому и объемы его вывоза были очень невелики: приведенная выше цифра—наибольший показатель эпохи нэпа. Не забудем и о том, что в первые годы нэпа государство получало хлеб в порядке продналога. Налог, естественно, взимал­ся в обязательном порядке. И хотя был весьма умерен­ным по сравнению с продразверсткой, тем не менее для несостоятельных хозяйств оборачивался и описями иму­щества, и даже его изъятием, и т. п. Вполне «благополучная» картина уплаты продналога изображалась в рязан­ской частушке 1922—1923 годов, например, так:

Сто процентов отдала — все до капельки!

Не придет ко мне отряд отбирательный.

Только с восстановлением крестьянского хозяйства, с заменой натурального продналога денежным сельско­хозяйственным налогом в 1924 году сложился (и то лишь в основном!) нэп как система экономических отношений между городом и деревней, исчезли «отбирательные отря­ды» и некоторые другие средства прямого «стимулирования» товарности. Чудес не было, была трудная и сложная работа.

Иногда можно услышать сомнения по поводу классо­вого расслоения крестьянства в 20-е годы, поскольку земля была поделена среди крестьянских хозяйств на уравнительных основаниях. Бедняк, середняк и кулак в доколхозной деревне — в какой мере это реальные социальные фигуры?

Действительно, в последнее время нередко приходится сталкиваться с представлением о деревне 20-х годов как о некой «счастливой крестьянской стране Муравии», «кре­стьянской Атлантиде», где царили всеобщее равенство, трудовое сотрудничество и довольство и где лишь отъяв­ленный лодырь и горький пьяница нарушали «Мирское» единство. Высказываются мнения об отсутствии классово­го расслоения в деревне 20-х годов, об исчезновении ку­лачества еще в годы революции, поскольку земля была по­делена среди крестьянских хозяйств на уравнительных основаниях. Отсюда и полное отрицание классовой борь­бы в деревне. В распространении такого рода представ­лений нужно видеть и естественную реакцию на лживость сталинских стереотипов, которыми пронизаны наши исто­рические представления о прошлом деревни и особенно ее сплошной коллективизации.

И вся Россия в целом, и деревня, как ее преобладаю­щая «часть», и крестьянское хозяйство, как первичная со­циально-экономическая ячейка, к моменту революции были уже необратимо втянуты в товарно-капиталистическую систему развития. Внутри крестьянства уже давно и дале­ко продвинулось формирование социальных слоев бур­жуазного общества: обнищание и пролетаризация превра­щали все более широкие массы крестьян в бедняков и батраков, а их эксплуатация, в свою очередь, служила основой для роста кулачества. Национализация земли и урав­нительное распределение не могли полностью устранить старую классовую структуру деревни и соответствующую ей систему социальных отношений, поскольку все осталь­ные средства сельскохозяйственного производства про­должали оставаться в частной собственности отдельных крестьян. Осереднячивание деревни означало лишь пере­распределение удельного веса социальных групп, сложив­шихся в крестьянстве задолго до революции, но сами эти группы (бедняки, середняки и кулаки) сохранялись, как сохранялись и возможности продолжения классово­го расслоения, пока система мелкого товарного произ­водства оставалась основной формой организации сельс­кого хозяйства. Вот некоторые, весьма показательные цифры.

В 1927 году на территории РСФСР, к примеру, 28,3 про­цента крестьянских хозяйств не имели рабочего скота, 31,5 процента — пахотного инвентаря, 18,8 процента — ко­ров. На Украине число хозяйств без рабочего скота состав­ляло 38,3 процента. «Без лошади крестьянин, по бытовав­шему тогда выражению,— не хозяин». Об этом хорошо сказал А. Т. Твардовский в своей поэме «Страна Муравия»:

Земля, семья, изба и печь,

И каждый гвоздь в стене,

Портянки с ног, рубаха с плеч —

Держались на коне.

Как руку правую, коня,

Как глаз во лбу, берег

От вора, мора и огня...

Третья часть крестьян вообще не имела такой опоры своей самостоятельности, не говоря уже о подъеме и бла­госостоянии, они являлись фактически полубатраками. А ведь мы здесь не говорим о тех хозяйствах, которые имели худой — старый, истощенный, больной, вообще нека­чественный — скот, на котором много не вспашешь и далеко не уедешь.

В то же время около шести процентов хозяйств в этот же период имели по 3—4 и более рабочих лошадей. Наибо­лее состоятельная часть деревни (3—4 процента хозяйств) обладала 15—20 процентами средств производства и при­мерно третьей частью всех имевшихся у крестьян сельско­хозяйственных машин.

Беднота не могла прокормиться собственным хозяйством и вынуждена была сдавать землю в аренду и нани­маться на работу к зажиточным крестьянам и кулакам» арендовать у них рабочий скот и инвентарь, чаще всего на кабальных условиях. Наем и сдача внаем средств произ­водства, аренда земли и наемный труд — вот три наиболее распространенных разновидности эксплуататорских отношений в мелкокрестьянском производстве, которые со­ставляли основу существования и роста кулачества в де­ревне 20-х годов.

Стоит отметить, что факт классового расслоения кре­стьянства на социально различающиеся слои, а не на «трудяг» и «лодырей» признавали все современники, писав­шие о деревенских проблемах. Для таких известных эко­номистов того времени, отнюдь не марксистов по своим воззрениям, как Н. Д. Кондратьев, А. В. Чаянов, Л. Н. Литошенко, кулацкие хозяйства — «полукапиталистические», «полутрудовые» (то есть ведущиеся наполовину собствен­ным трудом, наполовину чужим), «промышленного типа» (то есть предпринимательские). То обстоятельство, что кулачество еще не оторвалось от крестьянства, что оно было связано с ним и бытовым укладом и личным учас­тием в физическом труде, не меняет существа социаль­ной картины.

В 1925—1927 годах, когда социальное расслоение деревни выявилось с достаточной отчетливостью, вспых­нули острейшие споры о его масштабах, характере и последствиях. Горячие страсти разгорелись вокруг практических вопросов «кого считать кулаком, кого — тружеником» и «откуда начинается кулак»: с восьми десятин посева? с десяти? или с двадцати пяти? Про­извольно избираемые критерии давали самые различные, часто фантастические определения количества кулацких хозяйств. Лидеры левого уклона в партии, так называемой новой оппозиции, раздували «кулацкую опасность». В их статьях и речах можно было найти утверждение, что в 1926 году число кулацких хозяйств достигло 6—7, а то и 10—12 процентов и даже больше.

Ответ на вопрос о численности и хозяйственной роли кулачества давали статистико-экономическое исследование о хлебофуражном балансе, выполненное ЦКК — РКИ, и материалы двух докладов комиссии СНК СССР о тяжести налогового обложения в 1924/25—1926/27 годах (так на­зываемой комиссии А. И. Рыкова, который был тогда Председателем Совнаркома). По данным этой комиссии, число хозяйств предпринимательского типа (кулацких хозяйств) выросло за три года с 728 тысяч до 896 тысяч, а их удельный вес в общей численности крестьянских хозяйств поднялся с 3,3 до 3,9 процента. Показатели 1927 года — максимальный уровень рост» кулачества за все послереволюционное время.

Признание наличия кулачества в крестьянской среде и его роста в середине 20-х годов само по себе вовсе не означает признания, а тем более одобрения насильствен­ного раскулачивания как допустимого средства разреше­ния социальных проблем. Н. И. Бухарин, А. И. Рыков и их сторонники были принципиальными противниками полити­ки сталинского руководства в деревне, особенно разжигания классовой борьбы и насилия над крестьянством. Однако факт социального расслоения деревни, включая образо­вание кулачества, они всегда учитывали и в анализе со­циально-экономической деятельности 20-х годов, и в пред­лагавшихся ими политических решениях.

Кулачество оставалось реальной, причем растущей со­циальной силой на селе. Это было проявлением и резуль­татом объективной тенденции стихийного товарно-капи­талистического развития деревни на первых этапах нэпа. Может возникнуть вопрос: к чему вела такая тенденция развития сельского хозяйства и был ли реален для него, скажем, фермерский путь развития?

Кулацкие хозяйства, сохранявшиеся в послереволю­ционной деревне и обнаружившие с переходом к нэпу стремление к новому росту, представляли собой специфи­чески крестьянский капитализм, отличавшийся неразвито­стью, примитивностью, грубостью социально-экономиче­ских отношений, сохранением и переплетением нату­ральных и товарно-денежных форм, сохранением патриар­хальщины и связанной с нею кабальностью. Соответство­вал этой стадии и облик кулачества 20-х годов — это дале­ко не фермеры, организующие крупное производство и ведущие его на основе современной науки и техники, а в значительной мере все те же старые российские «ми­роеды)».

Теперь коротко о возможностях стихийного товарно-капиталистического развития. Могло ли оно в условиях нашей страны получить какую-то перспективу? На мой взгляд, у деревни 20-х годов не было ни пути к патриар­хальной «стране Муравии», на поиски которой отправил­ся Никита Моргунок из поэмы А. Т. Твардовского, ни стол­бовой дороги к фермерскому хозяйству американского или канадского образца. Триста лет крепостничества не прошли бесследно: крайняя экономическая слабость крестьянских хозяйств, мощные пласты патриархальности, натуральной замкнутости, ориентации на потребительское, а не на ры­ночное хозяйство исключали быструю и эффективную мо­дернизацию капиталистического типа. Если представить, что один из таких вариантов все же получил бы практи­ческое воплощение, то наше сельское хозяйство являло бы сегодня картину чересполосицы тысяч ферм капитали­стического типа и миллионов крестьянских семей, живущих в «подвалах нищеты», хорошо известных современному «третьему миру». И американское благосостояние и лати­ноамериканская нищета!

Известно, что со времени революции в развитии деревни возникает и социалистическая тенденция. В чем она проявлялась и каким было ее место до коллективизации?

Социалистическая тенденция развития и ее реальное воплощение — социалистический уклад в сельском хозяй­стве — возникли в ходе первых революционных преобразо­ваний. Наиболее ценные в хозяйственном и культурном отношении помещичьи имения были переданы государству для превращения их в центры агрокультуры и организа­ции общественного производства. В крестьянской среде проявилось стремление к созданию коллективных хо­зяйств.

Идея коллективного земледельческого хозяйства как основы социальной справедливости, свободы и равенства, уничтожения эксплуатации человека человеком родилась в далеком прошлом. В ней всегда находил выражение протест трудящихся против разделения общества на соб­ственников и несобственников, богатых и бедных, угне­тателей и угнетенных. Мечта о свободе и равенстве всех людей давно стала связываться с общим трудом на общей земле. Идея коллективного земледелия была исходной в системе утопического социализма, особенно в проектах Шарля Фурье и Роберта Оуэна, а затем и в программах основателей русского крестьянского социализма А. И. Гер­цена, Н. Г. Чернышевского и их последователей. Горя­чим сторонником и пропагандистом коллективного, так называемого артельного земледелия был, например, вы­дающийся русский ученый и публицист А. Н. Энгельгардт, создавший образцовое сельское хозяйство на Смоленщине (впоследствии опытная станция). Он был убежден, что «будущее принадлежит хозяйствам тех людей, которые будут сами обрабатывать свою землю и вести хозяйство не единолично, каждый сам по себе, но сооб­ща». С осуществлением этой идеи он связывал будущее России: «...у нас первый я самый важный вопрос есть вопрос об артельном хозяйстве. Каждый, кто любит Рос­сию, для кого дорого ее развитие, могущество, сила, дол­жен работать в этом направлении».

Первые опыты по созданию земледельческих артелей в России начались еще в 70-е годы прошлого века. И хотя опыт коллективных хозяйств в деревне того времени не мог быть успешным, эти попытки не прекращались. К нача­лу 1916 года, по неполным данным, в России было учтено 107 земледельческих артелей.

Победа Великой Октябрьской социалистической рево­люции в полном смысле вдохнула новую жизнь в эту идею. С первых же недель революции в разных местах начинается стихийная организация земледельческих ком­мун и артелей. Сама обстановка революции активно со­действовала росту коллективистского движения в дерев­не, и по мере укрепления новой государственной власти ему оказывалось все большее содействие как в организа­ционном, так и в материальном плане. Революционный энтузиазм зачинателей коллективизации, стремившихся осуществить в деревне идеалы социализма, внести в кре­стьянскую среду начала новой жизни, дополнялся стихий­ной тягой в колхозы бедняков, демобилизованных солдат и промышленных рабочих, вызванной условиями хозяйст­венной разрухи, безработицы, голода. К концу 1918 года на территории Советской России (тогда это был лишь центральный район Европейской части РСФСР) насчи­тывалось 1579 коммун и артелей.

Обдумывая пути деревни к социализму, В. И. Ленин еще осенью 1918 года говорил, что «...пытаться вводить декретами, узаконениями общественную обработку земли было бы величайшей нелепостью»1.

Он подчеркивал, что эта задача должна решаться терпеливо, рядом постепен­ных переходов, пробуждая сознание трудящейся части крестьянства и идя вперед лишь в меру пробуждения этого сознания, что «...здесь мы рассчитываем на длительное, постепенное убеждение, на ряд переходных мер»2. Однако эти указания не были в полной мере усвоены практиками. Впечатляющий рост коллективных хозяйств многим деяте­лям революции, в том числе руководителям Наркомзема, казался достаточным, чтобы думать о коллективизации основной массы крестьянских хозяйств в течение трех-четырех лет, не останавливаясь перед «некоторым принуж­дением» (например, в форме подчинения меньшинства большинству при принятии на этот счет решений на сель­ских сходах). Нужно, конечно, учесть и то, что в эпоху революции понятия «постепенность», «длительность» вос­принимаются иначе, чем в период мирной эволюции. Во вся­ком случае, Всероссийский съезд земотделов, комбедов и коммун (декабрь 1918 года) «в целях наискорейшего переустройства всего народного хозяйства на коммуни­стических началах» провозгласил главнейшей задачей «не­уклонное проведение широкой организации земледельче­ских коммун, советских коммунистических хозяйств и общественной обработки земли». И в решениях этого съезда, и в ставшем в феврале 1919 года законом «По­ложении о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию» проявлялась характерная для «военного коммунизма» попытка «штур­мом» сокрушить капитализм и перейти непосредственно к социалистическому производству и распределению. Зи­мой 1918/19 года в организации колхозов сильно проя­вились администрирование и принуждение, вызвавшие крестьянские протесты, вплоть до мятежей под лозун­гом «Да здравствует Советская власть, но долой коммунию!».

Задачам и способам социалистического преобразова­ния мелкокрестьянского сельского хозяйства было уделе­но много внимания на VIII съезде РКП (б), состоявшемся в марте 1919 года. Перегибы при организации коллектив­ных и советских хозяйств были решительно осуждены. «Действовать здесь насилием,— говорил на съезде Ленин,— значит погубить все дело. Здесь нужна работа длитель­ного воспитания... Задача здесь сводится не к экспро­приации среднего крестьянина, а к тому, чтобы... учиться у крестьян способам перехода к лучшему строю и не сметь ко­мандовать1. В решениях съезда были определены основные принципы коллективизации: добровольность, убеждение практическим примером, создание материальных условий, самодеятельность. Эти важнейшие идеи и решения полу­чили в дальнейшем развитие в ленинских работах первых лет новой экономической политики и в совокупности с ними составили кооперативный план перехода крестьян на путь социализма.

Из приведенных выше выступлений В. И. Ленина на VIII парт съезде хотелось бы выделить слова: «...учиться у крестьян способам перехода к лучшему строю». Они имеют глубочайший смысл. В них заключена «в свернутом виде» генеральная идея ленинского кооперативного плана.

Вопрос о сущности и значении нэпа и кооперативного плана занимает ключевое место в анализе всего процесса, перехода крестьянства на путь социализма, в том числе и коллективизации. Этот вопрос так, или иначе присутствует во всех письмах читателей.

Новая экономическая политика применительно к селу не была ни вынужденной, ни случайной, как бы ни выгля­дели конкретные перипетии ее введения в 1921 году — военная разруха, недовольство крестьян политикой «воен­ного коммунизма», в особенности продразверсткой. Она была разработана исходя из принципов научного коммуниз­ма, предусматривавших осуществление пролетарским госу­дарством политики, направленной на улучшение положе­ния крестьянина, на то, чтобы привлечь его на сторону революции и облегчить переход от частной собственности на землю к собственности коллективной.

Смысл новой экономической политики состоял не в са­мом по себе восстановлении и развитии мелкого крестьян­ского хозяйства, тем более не в допущении капитализма (хотя бы и ограниченного), а в том, чтобы она открывала возможность строить социализм, учитывая реальное поло­жение и реальные интересы преобладающей массы на­селения — мелких товаропроизводителей, приноравли­ваясь «к уровню самого обыкновенного крестьянина»1.

Решение этой сложнейшей задачи и достигалось через кооперацию, которая обеспечивала соединение частного интереса каждого отдельного крестьянина с интересами всего общества, создавала в своем развитии переходные ступени, шаг за шагом вовлекающие крестьянина в систему коллективистских отношений вплоть до объединения мел­ких единоличных хозяйств в крупное коллективное, исходя из интересов самого крестьянина и по мере его готовности к тому или иному объединению.

Для понимания сущности кооперативных идей В. И. Ле­нина важнейшее значение имеет связь кооперации с нэ­пом. В нашей литературе, по традиции берущей начало в 30-х годах, роль кооперации представляется хотя и важ­ной, но подчиненной, специфически деревенской формой осуществления нэпа как политики перехода от капитализ­ма к социализму. Между тем для Ленина связь и соот­ношение понятий «нэп» и «кооперация» были совершенно иными: «Не кооперацию надо приспособлять к нэпу, а нэп к кооперации»1. Развитию и обоснованию этой идеи и была посвящена статья «О кооперации», где ставилась задача «достигнуть через нэп участия в кооперации поголовно всего населения», где был сделан принципиально новый вывод об организационных формах нового общества: «...Строй цивилизованных кооператоров при общественной собственности на средства производства, при классовой победе пролетариата над буржуазией — это есть строй со­циализма»2.

Нэп как политика переходного периода по ленинскому замыслу должен был, следовательно, не только осуществ­ляться через кооперацию, но и иметь в качестве поло­жительной цели максимальное развитие кооперации, ее превращение во всеобщую форму социальной организа­ции населения страны. Для Ленина не случайными были слова о «кооперировании России»3. Хотя, разумеется, в стране, где громадное большинство населения составляло крестьянство, речь шла прежде всего о его пути к социа­лизму через кооперацию.

Мелкое крестьянское хозяйство и социализм разде­ляют целый ряд стадий социально-экономического и куль­турного развития. Поэтому кооперирование крестьянских хозяйств было тесно связано с коренной технической ре­конструкцией сельского хозяйства, с подъемом общей культуры народных масс, равноценным подлинной культур­ной революции. Создание материальной базы социализма в деревне предполагало «применение тракторов и машин в земледелии в массовом масштабе, электрификация в массовом масштабе»4. Рост культуры народных масс был призван обеспечить всеобщую грамотность, чтобы все «по­головно» и «не пассивно, а активно» участвовали в кооперации1. В. И. Ленин никогда не указывал сколько-нибудь определенных сроков социалистической перестройки мел­кокрестьянского хозяйства. Напротив, он всегда подчерки­вал, что речь идет о задаче, решаемой «в неопределенный срок», что это «дело, требующее поколений»2. В написан­ной Владимиром Ильичем статье «О кооперации» (1923 год) говорилось о том, что для вовлечения «поголовно всего населения» в кооперацию через нэп потребуется «целая историческая эпоха», в лучшем случае — «одно-два деся­тилетия»3. Речь шла обо всех формах кооперации, а не только о колхозных. Опыт подтвердил этот прогноз: к кон­цу 20-х годов, то есть через 5—6 лет, в различных формах кооперации состояла примерно половина населения страны.

Добровольность кооперирования обеспечила возмож­ность создания объединений любого типа. И действитель­но, на протяжении 20-х годов наблюдался одновременный рост, хотя и в разных масштабах, всех форм кооперации. При этом очень скоро выявилось, что на основе широкого кооперирования рыночных связей крестьянских хозяйств с потребительскими, кредитными и сбыто снабженческими объединениями происходил постепенный, но все более заметный рост простейших форм производственного коопе­рирования машинных, мелиоративных, семеноводческих и подобных им товариществ, которые, в свою очередь, становились основой образования и роста коллективных хозяйств, начиная опять-таки с простейшей формы — това­риществ по общественной обработке земли. По данным на 1 октября 1927 года, торгово-кредитные формы сельско­хозяйственной кооперации охватывали больше 30 процен­тов крестьянских хозяйств, простейшие производственные товарищества — около 3 и колхозы — около 1 процента. Социалистическая тенденция развития кооперации была несомненной. Но столь же несомненным было и то, что процесс кооперирования крестьянских хозяйств находил­ся на самом начальном этапе.

XV съезд ВКП(б), принявший решение о развертывании кооперирования в деревне и о наступлении кулачества, вошел в историю как этапный рубеж аграрной политики партии. Как могло случиться, что в ходе реализации его решений были допущены серьезные ошибки и перегибы?

Намеченный съездом партии, новый курс аграрной политики исходил из основных идей ленинского кооперативного плана, как его понимали тогда. В резолюции съезд «О работе в деревне» говорилось: «Опыт истекших лет последних лет в особенности, подтвердил целиком и пол­ностью правильность кооперативного плана Ленина, по которому именно через кооперацию социалистическая ин­дустрия будет вести мелкокрестьянское хозяйство по пути к социализму, переделывая индивидуальные и раздробленные производственные единицы — как через процесс обра­щения, так все больше и через реорганизацию и объеди­нение самого производства — в крупное обобществленное хозяйство на основе новой техники (электрификация и т.д.)1»

Съезд категорически высказался против каких бы то ни было мер административного воздействия и принуж­дения по отношению к крестьянству. В его решениях под­черкивалось, что переход к крупному коллективному хо­зяйству «может происходить только при согласии на это со стороны трудящихся крестьян»2. Ни сроков, ни тем­пов, ни тем более каких-либо единых для всех форм и способов преобразований съезд не устанавливал. Поздней­шее определение принятых съездом решений как «курса на коллективизацию» приводило их в соответствие с по­следующей практикой, придавало решительность и одно­значность тому, что в них намечалось как перспектива, что пока еще представляло собой лишь «ростки обобществ­ленного сельскохозяйственного труда»3.

Наступление на кулачество по духу и букве принятых решений должно было состоять в последовательном и сис­тематическом ограничении эксплуататорских возможно­стей, и устремлений кулачества, в его вытеснении эконо­мическими методами. Ставилась задача добиться относи­тельного сокращения капиталистических элементов города и деревни при их «возможном еще абсолютном росте».

Решения о более широком развертывании сельской кооперации, в особенности производственной, а также об экономическом наступлении на кулачество съезд партии принял с исключительным единодушием. Еще до съезда с его обоснованием выступил Н. И. Бухарин. Не случай­но поэтому лозунг наступления на кулачество связывали  на съезде с «бухаринской постановкой вопроса». Разно­гласия с Н. И. Бухариным, А. И. Рыковым их сторон­никами выявились позднее, в связи с хлебозаготовитель­ным кризисом в 1927/28 году и касались вопроса не о том, наступать или не наступать на кулака, а о том, каким образом наступать: ограничиться ли методами  способа­ми, выработанными в условиях нэпа и не выходящими за рамки экономического вытеснения, или же использо­вать меры прежде всего административно-политического порядка, не останавливаясь перед отказом от нэпа, от чрезвычайных, то есть насильственных, мер. Предложения группы Н. И. ^Бухарина о выходе из кризисной ситуация на основе нэпа (сохранение курса на подъем крестьян­ского хозяйства и развитие торгово-кредитных форм коопе­рации, повышение цен на хлеб и т. п.) были отвергнуты, как уступка кулаку и проявление правого оппортунизма. Перевод сельского хозяйства на путь крупного обобществ­ленного производства стал рассматриваться как средство решения хлебной проблемы в возможно более короткие сроки. Трактовка кооперирования крестьянских хозяйств не как самостоятельной задачи социалистического пере­устройства общества, имеющего свою внутреннюю логику и свои критерии успеха или неуспеха, а как средства раз­решения других задач была принципиальным нарушением ленинского кооперативного плана, повлекшим за собой все другие нарушения и искажения.

Хлебозаготовительные трудности случались и ранее. План государственных заготовок хлеба не был выполнен в 1925/26 году, что заставило снизить и планы промыш­ленного строительства. Никому ив голову тогда не пришла мысль прибегнуть к чрезвычайным мерам. Нэп был сохра­нен, а урожай 1926 года с лихвой покрыл план хлебо­заготовок.

Трудности на хлебном рынке осенью 1927 года были результатом несколько снизившегося урожая зерновых я очень хорошей ситуации в производстве технических куль­тур и животноводческой продукции. Крестьянин, особенно зажиточный (кулак тем более), легко «обернулся» с текущими денежными расходами без реализации хлеба, при­держал его до более высоких зимних и весенних цен. Но на этот раз в ход были пущены чрезвычайные меры, означавшие фактический отказ от нэпа: установление твер­дых (пониженных по сравнению с рыночными) цен, за­крытие рынков, привлечение к судебной ответственности в качестве спекулянтов крестьян — владельцев товарных запасов хлеба, проведение обысков и т. п. Тон был задан сталинской поездкой по округам Сибирского края в январе 1928 года. Во время этой поездки были сняты с работы и подвергнуты разным наказаниям десятки и сотни I местных работников за «мягкотелость», «примиренчество», «срастание» с кулаком и т. п. Волна административных репрессий по отношению к партийным, советским и коопе­ративным работникам на местах прокатилась и по другим районам страны. На Урале, например, в эти месяцы было отстранено от работы 1157 человек. Опасение репрессий толкало многих на путь выполнения заданий любой ценой, не останавливаясь перед произволом и насилием.   

Чрезвычайные меры не ограничивались лишь кулацки­ми хозяйствами, но все сильнее ударяли и по среднему крестьянству. Под давлением непосильных заданий по хле­бозаготовкам, особенно в «кампании» 1928/29 года, мест­ные организации становились на путь повальных обысков и арестов, у крестьян часто изымались не только хлеб­ные запасы, но и семенное зерно, скот и инвентарь, даже имущество. Нарушения законности вызывали открытые протесты крестьян вплоть до вооруженных выступлений. Волна массового недовольства прокатилась по районам хлебозаготовок уже весной 1928 года. Во многих местах были отмечены демонстрации крестьян в городах, случаи прямого обращения делегаций из села к шефским организа­циям на промышленных предприятиях, учтено около 150 массовых выступлений на Украине, на Северном Кав­казе, в Сибири, Казахстане и других районах. Казалось, эти факты были учтены июльским Пленумом ЦК ВКП(б), подтвердившим сохранение нэпа и запретившим примене­ние чрезвычайных мер. Однако «чрезвычайщина» (как на условном языке стали именовать насилие) на заготовках хлеба в дальнейшем приобретала все более широкие мас­штабы. И в 1929 году было зарегистрировано уже до 1300 «кулацких» мятежей. Эти мелкие и разрозненные выступления часто затухали сами собой, ибо были настолько же противоестественными в условиях советского общест­венного строя, насколько противоестественным было и на­силие над крестьянами, все шире практиковавшееся сталин­ским руководством.

Недавно стало известно письмо М. А. Шолохова, от­правленное из Вешенской в Москву 18 июня 1929 года. В нем писатель сообщал о том, что оказался «втянут в водоворот хлебозаготовок», и рассказывал: «...Вы бы по­глядели, что творится у нас и в соседнем Нижневолжском крае. Жмут на кулака, а середняк уже раздавлен. Беднота голодает, имущество, вплоть до самоваров и полостей, продают в Хоперском округе у самого истого середняка, зачастую даже маломощного. Народ звереет, настроение подавленное, на будущий год посевной клин катастрофи­чески уменьшится. И как следствие умело проведенного нажима на кулака является факт (чудовищный факт!) появления на территории соседнего округа оформившихся политических банд. После этого и давайте заверять о союзе с середняком. Ведь все это проделывалось в отно­шении середняке.

Письмо М. А. Шолохова было известно И. В. Сталину. Аналогичная информация поступала к нему и из многих других районов и источников. Но методы хлебозаготовок не изменились. Напротив, во время заготовок из урожая 1929 года произвол и насилие использовались еще шире.

Чрезвычайные меры в ходе хлебозаготовок сопровож­дались конфискацией хлебных запасов и части средств производства в кулацких хозяйствах. Владельцы многих из них были осуждены за спекуляцию, что, как правило, вело к резкому уменьшению размеров хозяйства, а часто и к полной его ликвидации. За январь — март 1928 года на Северном Кавказе были осуждены по статье 107 УК РСФСР 3424, в Сибирском крае — 1589, на Урале — 255 человек. Среди них преобладали владельцы хлебных за­пасов в тысячу пудов, не у многих - в две тысячи и более. Вместе с хлебными излишками у них изымалась значительная часть средств производства, в первую очередь сельскохозяйственные машины. Показательны в этом отно­шении данные по Саратовской губернии, где к уголовной ответственности были привлечены владельцы 115 хозяйств. У них было конфисковано 75 тысяч пудов зерна и, кроме того, 5 мельниц, 2 маслобойни, 3 трактора, 1 молотилка с двигателем, 1 двигатель и 179 голов разного скота. В ре­зультате крупные кулацкие хозяйства низводились до сред­него уровня или исчезали совсем. Судебные репрессии против кулачества при проведении хлебозаготовок из уро­жая 1928 года применялись намного шире. В Среднем Поволжье под суд попали 17 тысяч владельцев кулацких хозяйств. Примерно у половины из них имущество было конфисковано. На Украине весной и осенью 1929 года были отданы под суд 33 тысячи кулаков. Их имущество было полностью или частично конфисковано и распродано. Ранее крепкие хозяйства исчезли.

Экономические   и   политические   позиции   кулака   в1928—1929 годах подрывались также усилением налогового пресса, принудительным выкупом тракторов и сложных машин, изъятием земельных излишков, резким сокращением, а затем и прекращением кредитования и снабже­ния средствами производства. В кулацких хозяйствах на­чалось свертывание производства, распродажа скота, инвентаря, особенно машин. Заметно активизировалось переселение кулацких семей в города или в другие районы сопровождавшееся ликвидацией хозяйств. По данным ЦСУ СССР, число кулацких хозяйств по РСФСР сокра­тилось с 3,9 процента в 1927 году до 2,2 — в 1929 году, по Украине — с 3,8 до 1,4 процента. В действительности сокращение кулацких хозяйств было несколько меньшим (сказывалось и обесценение скота и инвентаря, и усиле­ние утаивания хозяйственного имущества и социальных отношений), но все же значительным. К осени 1929 года их суммарный удельный вес едва ли превышал 2,5—3 про­цента: Если учесть, что и общая численность крестьянских хозяйств уменьшилась (с 25 миллионов до 24,5 миллио­на), то кулацких хозяйств не насчитать более 600—700 ты­сяч.

Резкое осложнение социально-политической обстанов­ки в деревне не могло не сказаться и на практике коопера­тивно-колхозного строительства. Призыв XV парт съезда к созданию коллективных хозяйств был услышан пере­довой частью крестьянской бедноты. Десятилетний опыт сидения «вольными хозяевами на вольной земле» убеждал ее в отсутствии реальной перспективы в одиночку вырвать­ся из нищеты и кабалы. Она-то и явилась той социаль­ной силой, которая увидела выход из бедственного поло­жения в колхозах и активно поддержала и сплошную кол­лективизацию и ликвидацию кулачества.

В 1928—1929 годах резко возрастают масштабы госу­дарственной помощи колхозам — кредитование и снабже­ние машинами и орудиями, налоговые льготы, передача лучших земель. Партийные, советские, кооперативные организации развертывают большую работу в деревне по пропаганде коллективного земледелия. Число колхозов уве­личилось с 14,8 тысячи на июнь 1927 года до 57 тысяч на июнь 1929 года, а удельный вес объединяемых ими кре­стьянских хозяйств — с 0,8 до 3,7 процента. Колхозы соз­давались тогда на основе добровольности и материальной заинтересованности, сохранялось разнообразие их форм. Наибольшее распространение получают товарищества по обработке земли — они составляли более 60 процентов к общему числу коллективных хозяйств. Рост колхозного движения был достаточно быстрым, однако это обстоятель­ство еще не могло служить свидетельством перемен во взглядах большинства крестьянства, поскольку, как гово­рилось выше, в колхозы шла лишь наиболее сознатель­ная часть бедноты. Осенью 1928 года возникают первые колхозы, объединяющие население целых сел. К. лету 1929 года число таких колхозов в зерновой полосе РСФСР достигло 332, а на Украине — 273, что позволило говорить о появлении первых признаков изменения в настроениях среднего крестьянства.

Однако тогда же проявились и серьезные недостатки в колхозном строительстве. Темпы коллективизации начали обгонять реальные возможности финансирования хо­зяйств, снабжения их техникой и подготовкой необходи­мых кадров. Отмечались факты бюрократического: плани­рования сверху, «разверстки» заданий, «ударных кампаний», нереальных обещаний. И если вначале такого рода извра­щения критиковались и пресекались, то постепенно на них стали обращать все меньше внимания. Форсирова­ние коллективизации становилось все более откровенным и сильным. В среде местных работников начинает форми­роваться мнение, что в деревне вообще, а в организации колхозов и борьбе с кулачеством тем более «лучше пере­гнуть, чем недогнуть».

Тем не менее до осени 1929 года еще сохранялась возможность нормализации обстановки в деревне. Об этом свидетельствовало и то, что в составе высшего партийного руководства оставались еще Н. И. Бухарин, А, И. Рыков и М. П. Томский, отстаивавшие ленинские принципы социа­листического строительства, сохранения нэпа и коопера­ции прежде всего. Надежды на это подкреплял первый пятилетний план, одобренный XVI партконференцией и принятый V съездом Советов (апрель — май 1929 года). Задания этого плана были очень напряженными, но все же реальными, выработанными с учетом действительных возможностей технической реконструкции и обеспечения других необходимых условий. К концу 1933 года намеча­лось объединить в колхозах 18—20 процентов крестьян­ских хозяйств. Колхозное движение при этом опиралось бы на массовое развитие простейших форм кооперации. За пятилетку намечалось кооперировать до 85 процентов крестьянских хозяйств, в том числе около 20 процентов в колхозах, около 20—25 процентов в простейших произ­водственных объединениях. Общей основой всех преобразований и в городе и в деревне должен был явиться зна­чительный рост сельскохозяйственного производства как преобладающей отрасли народного хозяйства, что предпо­лагало не только развертывание колхозного и совхозного строительства, но и подъем мелкого крестьянского хо­зяйства, сохранение и совершенствование новой эконо­мической политики.

До осени 1929 года сохранялась система сельскохо­зяйственной кооперации, являвшаяся и результатом осу­ществления ленинских идей о кооперации в деревне, и объективной основой для дальнейшего все более широкого вовлечения крестьянских масс в строительство новых, кол­лективистских отношений, для их постепенного перехода к социализму. Первичные торгово-кредитные формы коопе­рации охватывали уже около 50 процентов крестьянских хозяйств, простейшие производственные объединения (машинные, семеноводческие, мелиоративные и т. п.) — 17—18 процентов, колхозы — 6—7 процентов. Эти цифры нельзя суммировать, ибо большая часть колхозов и произ­водственных товариществ входила в состав кредитных и сбытоснабженческих кооперативов. Но они показывают степень прохождения крестьянством «переходных ступе­ней» на пути к коллективному земледелию.

Несомненно успешное развитие кооперации в условиях нэпа, но столь же несомненно и то, что ни одна из форм кооперации того времени не исчерпала ни возможностей роста, ни тем более своей преобразующей роли. С осени 1929 года развитие доколхозных форм сельскохозяйствен­ной кооперации было прервано. Мощная кооперативная система, созданная в условиях нэпа, подверглась грубо­му и недальновидному слому. Вместе с ней доламыва­лись остатки нэпа. Развертывавшаяся коллективизация для основной массы крестьян представляла собой прямой переход от мелкого хозяйства к крупному без прохожде­ния подготовительной «школы» первичных, переходных форм кооперации. Ленинский кооперативный план с этого времени был полностью отброшен.

Только что принятый пятилетний план стал пересмат­риваться в сторону ускорения сроков коллективизации. Уже летом — осенью 1929 года в основных зерновых райо­нах страны — на Северном Кавказе, Нижней и Средней Волге, в степной Украине — выносятся решения о выпол­нении заданий пятилетки в течение одного года.

Что же произошло? Почему так круто стал меняться курс в вопросах социалистического переустройства деревни? Как известно, И. В. Сталин назвал 1929 год «годом великого перелома». Что это значило на деле?

Скажем сразу, что сталинские утверждения о «великом переломе» в развитии экономики не имели ничего общего с действительностью. Применительно к 1929 году говорить о «великом переломе» можно лишь в одном смысле: Сталин впервые получил возможность навязывать партии, стране свои собственные оценки, взгляды, методы, политические решения. С наибольшей наглядностью и наиболее тяжелыми последствиями такой «перелом» проявился в политике коллективизации.

Безоглядное форсирование коллективизации, нарастав­шее осенью 1929 года изо дня в день, отражало позицию Сталина и его ближайшего окружения (Молотова, Кагано­вича и др.). В основе этой позиции лежало пренебрежение к настроениям крестьянства, его неготовности, нежеланию отказаться от собственного мелкого хозяйства, игнориро­вание ленинских принципов, партийных решений о недо­пустимости и пагубности торопливости и насилия при коо­перировании деревни. «Теоретическим» обоснованием фор­сирования коллективизации и явилась статья Сталина «Год великого перелома», опубликованная 7 ноября 1929 года. В ней утверждалось, что в колхозы якобы пошли основные, середняцкие массы крестьянства, что в социалистическом преобразовании сельского хозяйства уже одержана «решаю­щая победа». Статья ориентировала преобразовательную деятельность в деревне на создание «зерновых фабрик-гигантов», породившее нежизнеспособные колхозы и сов­хозы в 40—50 тысяч и более гектаров.

В этих условиях обсуждение задач дальнейшего разви­тия колхозного строительства на Пленуме ЦК ВКП(б), состоявшемся в ноябре того же года, проходило в одно­значном плане. В решениях пленума признавались серьез­ные трудности в процессе коллективизации, связанные с низким уровнем технической базы, слабой организован­ностью и низкой производительностью труда в колхозах, острым недостатком подготовленных кадров. Однако общий вывод был сделан в духе сталинской статьи. «Колхозное движение,— говорилось в резолюции пленума,— ставит уже задачу сплошной коллективизации перед отдельными областями»1.

Между тем сообщения членов ЦК на самом пленуме, сигналы с мест свидетельствовали о преждевременности такого вывода, содержали весьма тревожные факты о спешке и принуждении при организации колхозов. С. В. Ко­сиор говорил, например, о том, что на Украине были допу­щены «десятки перегибов»: «У нас было несколько историй, когда переходили в коллектив целые села, а потом они быстро разваливались, и нас выгоняли оттуда с барабанным боем. Мы имели сплошную коллективизацию на территории десятков сел, а потом оказывалось, что все это дутое, искусственно созданное, а население в этом не участвует и ничего не знает».

На пленуме было оглашено письмо Баранова — предсе­дателя комиссии Колхозцентра в Хоперском округе Нижне­волжского края — первого округа сплошной коллективи­зации. «Местными органами проводится система ударности и компанейства,— писал он.— Вся работа по организации колхозов проходила под лозунгом «Кто больше!». На местах директивы округа иногда преломлялись в лозунг: «Кто не идет в колхоз, тот враг Советской власти!». Широкой массовой работы не проводилось. Были случаи, когда поста­новлением схода организовывали колхоз, а нежелающим вступить предлагали подать специальное заявление, почему они не желают идти. Имели место случаи широкого обеща­ния тракторов и кредитов: «Все дадут — идите в колхоз»... Совокупность этих причин дает формально на 60 процентов, а может быть, пока пишу письмо, и 70 процентов коллекти­визации... Если сейчас же не принять мер к укреплению этих колхозов, дело может себя скомпрометировать. Кол­хозы начнут разваливаться. Необходимо учесть, что в округе идет сильнейшая распродажа скота...»

По поводу этого письма Сталин бросил реплику: «Что же вы хотите, все предварительно организовать?» Ответ на его вопрос чуть позднее дала сама жизнь, показавшая, чем обернулось проведение коллективизации без «предваритель­ной» организации: та ситуация, о которой сообщал Баранов, через два-три месяца после Пленума ЦК стала повторяться почти повсеместно.

Руководители парторганизаций Северного Кавказа, Нижней и Средней Волги, Украины стали брать своего рода «обязательства» по проведению коллективизации за «год-полтора», к лету 1931 года. Но и эти «обязательства» были признаны недостаточными. Вот как выступил В. М. Молотов (его речь была опубликована прессой и отдельной брошюрой и стала, таким образом, руководящим материалом для всех парторганизаций): «Мы имеем основа­ние утверждать — а я лично в том не сомневаюсь,— что летом 1930 г. коллективизацию Северного Кавказа в основном мы закончим. Будущей осенью мы наверняка сможем уже сказать, что в основном коллективизация будет завершена не только на Северном Кавказе». Даль­ше — больше: «...в теперешних условиях заниматься раз­говорами о пятилетке коллективизации значит заниматься ненужным делом (Вот ведь уже как! — В. Д.). Для основ­ных сельскохозяйственных районов и областей, при всей разнице темпов коллективизации их,— надо думать сейчас не о пятилетие, а о ближайшем годе»1.

Неудивительно, что А. А. Андреев я другие, возвратив­шись на места, провозглашали лозунг «бешеных темпов коллективизации». Северокавказский крайком 17 декабря 1929 года «исправляет» ранее принятое решение и ставит задачу завершить коллективизацию основных зерновых округов к весне следующего года. В Нижневолжском крае было решено довести уровень коллективизации крестьян­ских хозяйств к весне 1930 года до 80 процентов, а к осе­ни — до 100 процентов. В районах нечерноземной полосы и в республиках Средней Азии появился лозунг: «Догнать и перегнать передовые районы по темпам коллективизации!»

Сказанное не означает, что никто не пытался воспро­тивиться или хотя бы сдержать эту бездумную и безумную гонку. Одной из попыток внести упорядочение в ход кол­лективизации, учесть реальную обстановку были рекомен­дации Комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по вопросам коллективизации (председателем ее был . Я. А. Яковлев, а в состав комиссии входили руководители ряда краевых и областных парторганизаций и ряда центральных органов).

Комиссия, естественно, исходила из тех установок, ко­торые были сделаны на ноябрьском Пленуме ЦК ВКП(б). Однако выработанный ею проект постановления предлагал решить задачу коллективизации огромного большинства крестьянских хозяйств не за «ближайший год», а за время первой пятилетки: в основных  зерновых районах — за 2—3 года, в потребляющей полосе — за 3—4 года. Заверше­ние коллективизации в экономически отсталых националь­ных республиках отодвигалось на вторую пятилетку. Комис­сия рекомендовала считать основной формой колхозного строительства сельскохозяйственную артель. Намечались конкретные принципы и порядок обобществления средств производства, предусматривалось, в частности, сохранение в собственности крестьянина молочных коров, мелкого скота и мелкого инвентаря, поскольку они «обслуживают потребительские нужды крестьянской семьи». К сожалению, даже этот крайний минимум конкретных указаний и ограни­чений, сделанных с учетом практического опыта и элемен­тарного понимания положения в деревне, был отброшен, несмотря на то, что необходимость в них была предельно острой — сплошная коллективизация и ликвидация кула­чества уже шли полным ходом.

На основе предложений комиссии 5 января 1930 года было принято постановление ЦК ВКП(б) «О темпе кол­лективизации и мерах помощи государства колхозному строительству», в котором, как и предлагалось, зерновые районы были разграничены на две зоны по срокам заверше­ния коллективизации. Но эти сроки в результате внесен­ных Сталиным поправок были резко сокращены. Северный Кавказ, Нижняя и Средняя Волга должны были в основном завершить коллективизацию «осенью 1930 г. или во всяком случае весной 1931 г.», а остальные зерновые районы — «осенью 1931 г. или во всяком случае весной 1932 г.». Хотя в постановлении и содержалась характеристика ар­тели как «наиболее распространенной» формы колхозов, но тут же указывалось, что она всего лишь «переходная к коммуне»1. Из постановления оказались исключенными положения о степени обобществления скота и инвентаря, о порядке образования неделимых фондов и т. д. Не было дано рекомендаций по этим вопросам и в Примерном уставе сельскохозяйственной артели, опубликованном к тому же с большим опозданием — только 6 февраля 1930 года.

Под сильнейшим нажимом сверху не только в основных зерновых районах, но и в черноземном центре, и в Москов­ской области, и даже в республиках Востока выносились решения завершить коллективизацию «в течение весенней посевной кампании 1930 года». Разъяснительная и органи­зационная работа в массах подменялась грубым нажимом, угрозами, демагогическими обещаниями. Раскулачивать стали не только кулаков, но и середняков — тех, кто еще не хотел вступать в колхозы. Грубейшие извращения допус­кались при обобществлении средств производства. ТОЗы в административном порядке переводились на уставы артелей и коммун. В артелях добивались максимального обобщест­вления хозяйства, включая не только единственную корову, но даже и последнюю курицу.

Уровень коллективизации стремительно повышался: к началу января 1930 года в колхозах числилось свыше 20 процентов крестьянских хозяйств, к началу марта — свыше 50 процентов. Конечно, среди них было немало «дутых», значившихся лишь на бумаге. Нереальность директив, угрозы за их неисполнение, парадная шумиха толкали многих местных работников на путь очковтира­тельства (именно со времен коллективизации оно стало непременным элементом всякого рода отчетов, докладов, рапортов). Однако главным последствием насилия при создании колхозов стало массовое недовольство и открытые протесты крестьян, вплоть до антисоветских вооруженных выступлений. С начала января до середины марта 1930 года их было зарегистрировано 1678 на территории СССР без Украины. С учетом данных по Украине число антикол­хозных восстаний окажется намного больше двух тысяч. Росли случаи расправ над коммунистами и колхозными активистами. Истребление скота приобрело массовый ха­рактер и наблюдалось уже повсеместно.

Неверно было бы отрицать наличие в деревне этого времени сторонников коллективизации, ее подлинных энтузиастов, борцов за колхозы. Они были представлены беднотой и сознательной частью середнячества. Без их активной поддержки ни коллективизация, ни ликвидация кулачества были бы просто невозможны. Но и самый убеж­денный сторонник коллективного земледелия не мог понять и принять того разгула бюрократического насилия, который ворвался в деревню зимой 1929/30 года.

Но в конце концов меры по исправлению ошибок и перегибов в проведении коллективизации все-таки были  приняты.  Многие  это раньше  связывали со статьей Сталина «Головокружение от успехов», в которой признавались допущенные нарушения.

Да, в конце концов, под давлением обстоятельств сталин­скому руководству пришлось принимать срочные меры. При этом следует заметить, что о происходившем в деревне на первом этапе сплошной коллективизации, разумеется, знали все, включая и Сталина и его непосредственное окру­жение. Не говоря уже о сообщениях по обычным каналам партийной и государственной информации, известно, что за осень и зиму на имя Сталина и Калинина из деревни  поступило 90 тысяч писем с жалобами и протестами, с описаниями творившихся безобразий. И тем не менее нажим на местные организации продолжал нарастать. В «Ответе товарищам свердловцам», опубликованном 10 февраля, Сталин требовал «усилить работу по коллекти­визации в районах без сплошной коллективизации» в ка­честве средства борьбы против самоликвидации кулацких хозяйств и «растранжиривания» их имущества.

Только во второй половине февраля 1930 года ЦК пар­тии дал директивы о ликвидации спешки при организации колхозов и прекращении раскулачивания там, где сплошная коллективизация еще ие началась, о необходимости учета местных условий в национальных республиках. Вскоре, 2 марта, «Правда» опубликовала переработанный Пример­ный устав сельскохозяйственной артели, в котором учиты­вались возможности и настроения крестьян (хотя и не столь полно, как это предлагалось в проекте комиссии Я. А. Яков­лева). В том же номере газеты появилась и статья Сталина «Головокружение от успехов», осуждавшая перегибы и подчеркивавшая необходимость соблюдения принципов добровольности коллективизации. При этом вся ответст­венность за допущенные «искривления», «чиновничье дек­ретирование», «недостойные угрозы по отношению к крестьянам» перекладывались на местных работников, обвиненных в «головотяпстве», в «самомнении и зазнай­стве», в «авантюристских попытках» в два счета «разрешить все вопросы социалистического строительства». Местные организации, активисты колхозного строительства были поставлены в крайне тяжелое положение. На многих обру­шились суровые наказания.

Статья не содержала конкретных указаний о путях и способах решения создавшихся проблем. Больше того, достигнутый к этому времени пятидесяти процентный уро­вень коллективизации объявлялся в этой статье успехом, свидетельствующим, что «коренной поворот деревни к социализму можно считать уже обеспеченным». Местные работники обязывались «закрепить достигнутые успехи и планомерно использовать их для дальнейшего движения вперед». Оставалось загадкой, что же нужно делать: исправлять создавшееся положение или закреплять его.

В марте — апреле 1930 года ЦК ВКП(б) принял ряд важнейших документов, направленных на преодоление извращений в коллективизации и нормализацию общей об­становки в деревне. Исчезли «бумажные» и насильственно

созданные колхозы. К августу этого же года, когда прек­ратился выход крестьян из хозяйств, колхозы объединяли 21,4 процента крестьянских хозяйств. Трудно сказать, какая часть из них осталась бы в колхозах после завер­шения уборочных работ и распределения урожая. При соб­людения подлинной добровольности, как это было в 20-х го­дах, осенью наблюдались достаточно многочисленные выходы из колхозов — всегда находились недовольные, «передумавшие», колеблющиеся. Однако такой возмож­ности у крестьян уже не было.

С осени 1930 года началась новая волна нажима, связан­ная с хлебозаготовками и дальнейшим развертыванием сплошной коллективизации. На решении этих задач вновь сосредоточивались все силы партийных, государственных и общественных организаций. Возрастали масштабы техни­ческой реконструкции в сельском хозяйстве, осуществляв­шейся главным образом в форме строительства государст­венных МТС. Уровень механизации тягловой силы в сель­ском хозяйстве, не достигавший в 1928 году и двух процен­тов, поднялся до 19,6 процента в 1932 году (нужно, конечно, при этом учитывать сокращение почти вдвое поголовья лошадей за те же пять лет). Был упорядочен процесс обобществления крестьянских средств производ­ства, хотя «недоразумения» с крестьянкой из-за коровы, как позднее признал Сталин, еще продолжались. Только 26 марта 1932 года было принято постановление ЦК, кото­рое обязало местные организации не только прекратить принудительное обобществление скота, но и помочь колхоз­никам в обзаведении «пользовательным скотом».

Важное значение имел небывалый урожай в 1930 году, который позволил государству получить намного боль­ше хлеба, чем когда-либо раньше и вместе с тем предо­ставить колхозам существенные льготы и в заготовке хлеба, и в налоговом обложении. В то же время стала совершенно очевидной полная бесперспективность едино­личного хозяйствования из-за усиливавшегося налогового обложения (в дополнение к единому сельскохозяйствен­ному налогу, ставки которого увеличивались для едино­личников, были введены взимаемые только с них единовре­менные налоги) и растущего объема государственных заготовок, которые приобретали все более обязательный и жесткий характер. Наконец, в 1931 году была проведена новая и более широкая кампания «раскулачивания».

Нужно отметить и еще один характерный момент: уточ­нение заданий по коллективизации. В декабре 1930 года было принято решение о завершении в следующем году коллективизации в основном (теперь это означало вовле­чение в колхозы 80 процентов крестьянских хозяйств) на Северном Кавказе, Нижней и Средней Волге, в степной Украине. В целом по стране был намечен рубеж в 50 процентов, который и был достигнут к июню 1931 года (52,7 процента).

В августе 1931 года был установлен новый критерий завершения коллективизации в основном: объединение в колхозах 68—70 процентов крестьянских хозяйств. В целом по стране было признано, что сплошная коллективизация в основном завершена осенью 1932 года, когда в колхозах состояло 62,4 процента крестьянских хозяйств.

В ходе нашего разговора не раз появлялось слово «раскулачивание». Что это такое? Как проводилось? Сколько крестьянских хозяйств оказались раскулаченными? Эти вопросы сейчас очень волнуют общественность: появились сообщения об уничтожении 3 миллионов крестьянских хозяйств, об уничтожении 13—15 миллионов крестьян.

Раскулачивание, проведенное в ходе сплошной коллек­тивизации, действительно представляло собой один из самых трагических актов в разыгрывавшейся тогда деревен­ской драме. В системе сталинских стереотипов оно изоб­ражалось как классический образец ликвидации эксплуа­таторского класса, осуществленного в ходе социалисти­ческого преобразования. Слово «раскулачивание» родилось в годы революции и гражданской войны, то есть в условиях резкого обострения классовой борьбы, открытых вооружен­ных столкновений, когда борющиеся стороны доходили до полной ликвидации хозяйства и имущества противника и даже до его физического истребления. Прямая и насиль­ственная экспроприация средств производства в кулацких хозяйствах и стала называться «раскулачиванием». Чаще всего в точном соответствии со смыслом слова это была частичная экспроприация — до уровня среднего крестьян­ского хозяйства, и практиковалась она самим крестьян­ством как один из самых радикальных способов осущест­вления своих уравнительных идеалов. Полная экспропри­ация кулацких хозяйств ограничивалась случаями наказа­ния за контрреволюционные деяния.

Больше того, ни в годы «военного коммунизма», ни тем более в период нэпа перед кулаком не закрывалась дорога в новое общество, несмотря на классовую борьбу, которая в разных формах и с разной остротой продолжалась в деревне. Кулацкие хозяйства имели право вступать в сель­скохозяйственные кооперативы всех типов, включая кол­хозы. Существовало единственное ограничение: они не мог­ли выступать учредителями кооперативов и избираться в состав их правлений.

Задача ликвидации эксплуататорских отношений в деревне и тем самым ликвидация кулачества как эксплуа­таторского слоя вполне разрешима «мирными», по преи­муществу экономическими средствами, изменением общих социальных условий. Стоит вспомнить, что Маркс и Эн­гельс считали вполне возможным и даже общественно выгодным «откупиться» и от помещиков, и от буржуазии. Эффективность «мирных» средств подтвердил и опыт кооперирования крестьянских хозяйств в других социали­стических странах. Так именно понималась борьба против кулачества и у нас: это борьба за уничтожение эксплуа­таторских отношений, а не за уничтожение людей — носителей этих отношений. Речь шла о замещении эксплу­ататорских отношений в крестьянской среде отношениями сотрудничества, главным образом кооперативными.

Вопрос о судьбе кулачества коренным образом изменил­ся в конце 20-х годов, когда в ход пошли чрезвычайные меры, направленные против кулацких хозяйств. Летом 1929 года принимается решение о запрещении приема кулацких семей в колхозы, и это сразу провело четкую границу между ними и остальным крестьянством, предель­но ожесточило их сопротивление. И террор против органи­заторов и активистов колхозного строительства, и поджоги колхозного имущества, и организация антисоветских мяте­жей — все это было. Но было и другое — искусственное обострение этой борьбы, вызванное безвыходностью поло­жения, в котором оказалась значительная масса людей.

О переходе к политике ликвидации кулачества как клас­са Сталин объявил как об уже совершившемся факте 27 декабря 1930 года в речи на научной конференции аграр­ников-марксистов. Однако ни до этого дня, ни в течение долгого времени после него никаких «правил» о порядке и способах ликвидации кулацких хозяйств не существовало. Относящиеся к этому вопросу документы: постановление ЦК ВКП(б) от 30 января 1930 года и постановления ЦИК и СНК СССР и РСФСР от 1 и 4 февраля 1930 года были приняты, когда раскулачивание развернулось пов­семестно. Постановление ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» предлагало провести конфискацию у кулаков средств производства, скота, хозяйственных и жилых пост­роек, предприятий по переработке сельскохозяйственной продукции и семенных запасов. Хозяйственное имущество и постройки должны были передаваться в неделимые фонды колхозов в качестве взноса бедняков и батраков за исклю­чением той части, которая шла в погашение долгов кулацких хозяйств государству и кооперации. Раскулачиваемые дели­лись постановлением на три категории: к первой относи­лись участвовавшие в антисоветских и антиколхозных вы­ступлениях — «контрреволюционный актив» (они сами подлежали аресту, а их семьи — выселению в отдаленные районы страны); ко второй — «крупные кулаки и бывшие полупомещики, активно выступавшие против коллективи­зации» (их вместе с семьями выселяли в отдаленные рай­оны); к третьей — «остальная» часть кулаков (она подле­жала расселению специальными поселками в пределах тех же административных районов). Искусственность выде­ления этих групп и неопределенность их характеристик создавала почву для широкого произвола на местах. Уста­навливалось, что число раскулаченных по районам не должно превышать 3—5 процентов всех крестьянских хозяйств, но для зимы 1930 года этот ограничительный предел уже намного превышал число сохранявшихся кулац­ких хозяйств. Наконец, для районов сплошной коллективи­зации того времени, к которым уже были отнесены Север­ный Кавказ, Нижняя и Средняя Волга, Центрально-Черно­земная область, Урал, Сибирь, Украина, Белоруссия и Ка­захстан, были названы «ограничительные контингенты», подлежащие высылке в отдаленные районы страны: 60 тысяч хозяйств первой категории и 150 тысяч хозяйств второй. По мере развертывания сплошной коллективизации в других районах эти цифры должны были еще более возрасти. Характерная деталь. Одновременно с этой «та­белью» категорий кулаков и способов их ликвидации «как класса», с разверсткой подлежащих высылке семей по республикам и районам, с «ограничительными контингентами», которые были намного больше возможного числа кулаков, то есть 30 января 1930 года, на места рассылаются телеграфные разъяснения о том, что «в корне неправильна» политика тех организаций, которые «бросили дело коллекти­визации и сосредоточили свои усилия на раскулачивании», что «политика партии состоит не в голом раскулачивании, а в развитии колхозного движения, результатом и частью которого является раскулачивание». Эта директива напи­сана словно нарочно для будущих историков (главное, конечно, на случай провала действительной политики — типично сталинская манера документального оформления своих деяний). Местные работники из двух директив от 30 января следовали, понятно, той, где содержались кон­кретные и точные задания, где вполне определенно гово­рилось, что и как нужно делать.

Постановлением ЦИК и СНК СССР от 1 февраля 1930 года краевым и областным исполкомам Советов и правительствам АССР предоставлялось «право применять... все необходимые меры борьбы с кулачеством вплоть до полной конфискации имущества кулаков и выселения их из пределов отдельных районов и краев (областей)». Прави­тельствам союзных республик предписывалось «дать необ­ходимые указания» местным исполкомам, что и было сдела­но в форме специальных инструкций, переводивших поста­новление от 30 января на язык нормативных актов (в РСФСР — инструкция от 4 февраля). Было принято отдельное постановление ЦИК и СНК СССР, запрещавшее местным органам власти разрешать выезд из деревни тем хозяйствам, которые попали в черные списки.

В феврале кампания по раскулачиванию охватила и те районы страны, где сплошная коллективизация еще не была объявлена. В том же феврале появилась «разнарядка» на раскулачивание для Ленинградской, Западной, Московской, Иваново-промышленной областей, Нижегородского края и Крымской АССР: 17 тысяч хозяйств по первой «катего­рии» и 15 тысяч — по второй. Для союзных республик Закавказья и Средней Азии численность выселяемых по обеим группам приближалась к 3 тысячам.

На практике в число раскулачиваемых стали попадать и середняки и бедняки, не желающие вступать в кол­хозы. В отдельных районах удельный вес раскулачиваемых к началу марта достиг 10—15 процентов. Прямой угрозой зачисления в разряд кулаков служило лишение избиратель­ных прав. Поэтому неудивительно, что число «лишенцев» выросло до 15—20 процентов. Открытое высказывание против творившегося беззакония было вполне достаточным основанием для зачисления в «контрреволюционный актив» и ареста. Отмечались случаи дележа конфискованного имущества, грабежей и мародерства. Свидетели оставили описания немыслимых сцен человеческого отчаяния и горя, причиненных тогда насильственным произволом. В недавно опубликованном дневнике курского учителя Ф. Д. Пок­ровского, мобилизованного на раскулачивание, сохранилась следующая запись от 12 марта 1930 года: «За два дня довелось увидеть море человеческих страданий. Подумать только: семью срывают с насиженного места и, не позволив даже взять вещи, гонят в неведомые края... Ладно еще, когда попадают подлинные кулаки, противники Совет­ской власти, но ведь в этой суматохе достается и серед­някам.

Поступают и поступают новые партии раскулаченных из разных сельсоветов. Кругом стон и плач. Кричат навзрыд, как по покойнику. Выселяемых провожают родные, обсту­пили дом, тоже плачут. Страшно, тягостно!..

Я лично этому делу не сочувствовал. Кулаки кулаками — а люди все-таки людьми. И такое издевательство совершен­но ни к чему».

Осуждение перегибов и меры, направленные на исправ­ление катастрофически ухудшавшегося положения, в марте—апреле спасли от разорения и выселения значитель­ную часть раскулачиваемых хозяйств, прежде всего ту, которую не успели ликвидировать на деле. «Реабилитация» раскулаченных (специальные комиссии рассматривали жалобы и в большом количестве отменяли прежние реше­ния) во многих случаях сопровождалась восстановлением их хозяйств. Были приняты даже нормативные акты, регу­лировавшие порядок и условия возвращения отобранного скота и инвентаря.

В начале 1931 года была проведена новая кампания по раскулачиванию, охватившая практически все районы страны. Способность крестьян к открытому сопротивлению была сломлена. Недавно опубликованная повесть И. Т. Твардовского «Страницы пережитого» («Юность», № 3, 1988) красноречиво описывает, как проводилась ликвидация хозяйств, зачисленных в категорию кулацких и какие мытарства и страдания выпали на долю их бывших владельцев. Павел Нилин записал в своем дневнике рас­сказ очевидца раскулачивания на Украине в 1931 году: «Как будто у меня земля здесь горит под ногами. Страшно, душно, мучительно. Думалось, никогда этого не забуду, этой матерщины, детского плача, старушечьего отчаяния и летящего пуха из перин».

В нашей литературе приводятся разные цифры раскула­ченных хозяйств — от заведомо заниженной (около одно­го процента) до безмерно преувеличенной (10 процентов и более). Точные данные имеются лишь о численности

кулацких семей, высланных в отдаленные районы страны: по подсчетам специальных комиссий ЦКК ВКП(б), в 1930 году она составила 115 231, в 1931-м — 265 795. За два года, следовательно, были выселены на Север и Урал, в Сибирь и Казахстан 381 тысяча семей. Известная часть кулацких семей (200—250 тысяч) успела «самораскулачиться», то есть ликвидировать или просто бросить свое иму­щество и бежать в города, на стройки. Примерно таким же был результат раскулачивания 400—450 тысяч семей треть­ей категории, поскольку расселить их отдельными поселка­ми в пределах краев и областей прежнего проживания не было никакой возможности. В 1932—1936 годах широкие кампании раскулачивания не проводились. Общее число хозяйств, ликвидированных в качестве кулацких за эти годы, как считается, составило около 100 тысяч. В сумме эти цифры превысят миллион хозяйств (примерно 4—5 процентов), что, конечно, было намного больше числа кулацких хозяйств на осень 1929 года.

Нужно, наконец, еще иметь в виду, что начиная с весны 1930 года речь шла о ликвидации бывших кулацких хозяйств, ибо они уже были лишены возможности эксплуа­тировать чужой труд, поскольку постановлением ЦИК и СНК СССР от 1 февраля 1930 года были отменены законы о разрешении аренды земли и применении наемного труда в единоличных крестьянских хозяйствах. Это постановле­ние относилось к районам сплошной коллективизации, однако и во всех других районах страны и аренда земли и наем батраков прекратились полностью.

Ну а теперь самый трудный вопрос из истории коллективизации. В романе Михаила Алексеева «Драчуны» описан голод, постигший колхозную деревню в 1932 году. Что могут сказать историки о его происхождении, масштабах и последствиях?

Картины голодной зимы 1932—1933 года проходят через все лучшие произведения Михаила Алексеева: «Хлеб — имя существительное», «Ивушка неплакучая» и, в особенности, «Драчуны», где голод — главная тема. Они описаны по детской памяти, а это очень сильная память, не отпускавшая от себя писателя, вновь и вновь возвращав­шая его к пережитой трагедии. Первые из этих произве­дений вышли в свет в начале 60-х годов. Тогда же появился роман Ивана Стаднюка «Люди не ангелы», показавший голод в украинском селе. С 1987 года о том голоде стали писать и историки и журналисты. Моя задача в данной публикации состоит не в воссоздании картин ужаса и смерти, а в выяснении происхождения, масштабов и последствий этой трагедии.

Когда речь заходит об ошибках и перегибах, мы всегда ограничиваемся событиями, происходившими в деревне, коллективизацией сельского хозяйства главным образом. Между тем они имели место и в сфере промышленного развития, особенно в политике и практике индустриализа­ции. Иногда и за них приходилось расплачиваться тому же мужику. Первый пятилетний план намечал резкий скачок по пути индустриализации, в частности в производстве металла. Выплавку чугуна планировалось увеличить с 3,3 миллиона тонн в 1927—1928 годах до 10 миллионов тонн в 1932—1933 годах. Это считалось трудным, но возможным заданием. И V съезд Советов СССР утвердил пятилетний план, ставший таким образом государственным законом. Однако уже в январе 1930 года задание по производству чугуна было увеличено до 17 миллионов тонн. Этот сталин­ский «большой скачок» в металлургии и в ряде других отраслей индустрии привел к дезорганизации промышлен­ного строительства, к резкому осложнению экономической ситуации, к напрасной растрате материальных и человече­ских сил страны. Одним из результатов было невыполнение плана по части металлургии: в последний год пятилетки было получено 6,2 миллиона тонн чугуна.

Другим результатом был голод зимой 1932/33 года в деревне зерновых районов страны.

Для закупки промышленного оборудования нужна была валюта. Получить ее можно было лишь за счет экспорта хлеба. Высокий по тем временам урожай в 1930 году, давший 835 миллионов центнеров хлеба, позволил увели­чить государственные заготовки зерна до 221,4 миллиона центнеров, из коих было экспортировано 48,4 миллиона центнеров. Следующий, 1931 год оказался менее урожай­ным, было получено только 695 миллионов центнеров хлеба, но тем не менее государственные заготовки выросли до 228,3 миллиона центнеров, а вывоз на внешний рынок — до 51,8 миллиона центнеров. У многих колхозов был изъят весь хлеб, включая семена. В Сибири, Поволжье, Казах­стане, на Северном Кавказе и Украине возникли серьезные продовольственные трудности, местами начинался голод. И колхозники и единоличники, иногда целыми селами, снимались с места, уходили в города, на стройки. Стали распадаться колхозы, в результате чего уровень коллективизации снизился с 62,6 процента на январь 1932 года до 61,5 процента на июнь.

Продовольственные и семенные ссуды предотвратили тогда массовый смертный голод. Тем не менее зима и весна, прожитые впроголодь, не прошли бесследно: физически истощенная деревня едва дотягивала до нового урожая. Как только стал наливаться хлебный колос на колхозных полях, появились «парикмахеры» — чаще всего матери го­лодающих семей по ночам выходили с ножницами, чтобы настричь колосьев на кашу. Когда же начались уборочные работы, обнаружились массовые хищения зерна колхозни­ками — несли с колхозных токов в карманах, за пазухой... В ответ принят закон об охране социалистической собствен­ности от 7 августа 1932 года, написанный собственноручно Сталиным. В качестве уголовного наказания «за хищение (воровство)» колхозного имущества, независимо от раз­меров хищения, закон требовал применять «высшую меру социальной защиты — расстрел с конфискацией всего иму­щества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лише­нием свободы на срок не менее 10 лет с конфискацией всего имущества». До истечения года, то есть за неполных пять месяцев, было осуждено около 55 тысяч человек, в том числе приговорено к расстрелу 2,1 тысячи. Среди осуж­денных было очень много женщин.

1932 год оказался опять недостаточно урожайным: валовой урожай зерновых оценивался в 699 миллионов центнеров, то есть остался на уровне предыдущего года, а вот заготовки упали до 185,2 миллиона центнеров, вывоз хлеба на внешний рынок — до 18 миллионов цент­неров. Однако это сокращение заготовок экспорта не было результатом учета объективных обстоятельств в жизни деревни, проявлением государственной мудрости. Напро­тив, приведенные цифры — лишь итог той борьбы за хлеб и вокруг него, которая развернулась осенью и зимой 1932 го­да. Были и объективные трудности: в ряде районов пого­да не благоприятствовала урожаю... Но главное состояло в другом — после опыта заготовок 1931 года колхозники часто предпочитали работе в колхозе любые другие заработ­ки, занятия в личном хозяйстве, уклонялись от уборочных работ, которые были организованы, как ив прошлом году, «конвейером», то есть с поля на молотилку и от нее — сразу на заготовительный пункт. В итоге часть урожая оста­лась на корню.

На Украине, Северном Кавказе, Нижней и Средней Волге колхозы не смогли выполнить задания по сдаче хлеба. В октябре — ноябре Сталин командировал в эти районы чрезвычайные комиссии, которые провели не только принудительное изъятие хлеба в не выполнивших планы заготовок колхозах, но и массовые репрессии против мест­ных партийных, советских, колхозных работников, рядовых колхозников (роспуск партийных организаций и массовые исключения из партии, широкие аресты, вывоз всех про­дуктов из селений, занесенных на «черную доску» как «злостных саботажников» хлебозаготовок, и т. д.).

На Украину была послана комиссия во главе с Молото­вым, на Северный Кавказ — во главе с Кагановичем и др. На Кубани (она оказалась в самом центре событий) дело дошло до выселения в северные районы населения станиц Полтавской, Медведовской, Уманской, Урупской и ряда других. С Нижней Волги в декабре 1932 года стали посту­пать сообщения о прекращении сдачи хлеба, тотчас туда была направлена телеграмма за подписью Сталина и Молотова, требующая виновных в этом «арестовать», «немедлен­но судить и дать 5, лучше 10 лет тюремного заключения». О недопустимых методах заготовок, примененных тогда, писал Шолохов в письме к Сталину от 16 апреля 1933 года. В ответном письме Сталин обвинил колхозное крестьянство в том, что оно вело «саботаж» и даже «войну на измор» против рабочих, Красной Армии. Еще раньше, 27 ноября 1932 года, на объединенном заседании Политбюро и. Прези­диума ЦКК Сталин выступил с речью, в которой «теорети­чески» обосновывал репрессии против колхозного крестьян­ства тем, что в нем обнаружились «отдельные отряды, иду­щие против Советской власти, поддерживающие вредителей, поддерживающие саботаж хлебозаготовок». Он требовал ответить «на удар этих отдельных колхозников и колхозов сокрушительным ударом». Удар по колхозному крестьян­ству действительно был сокрушительным.

Зимой 1932/33 года в сельских местностях зерновых районов страны, то есть на Украине, Дону и Северном Кав­казе, Нижнем и Среднем Поволжье, Южном Урале и в Казахстане, разразился массовый голод; имелись случаи вымирания целых селений. Размеры продовольственных ссуд были ничтожны. Попытки голодающих найти спа­сение в более благополучных районах и в городах, как пре­дыдущей зимой, были безуспешны. Они либо натыкались на кордоны, либо безжалостно вылавливались и возвраща­лись туда, где царил голод. Есть даже странная «статис­тика»: весной 1933 года было задержано и возвращено почти 220 тысяч голодавших, отправившихся за хлебом в другие места. Неясно, включены ли в число «возвращен­ных» умершие там, где они надеялись найти спасение.

Точные цифры голодавшего населения установить очень трудно, поскольку всегда (не только в рассматрива­емом случае) остается неясной граница, разделяющая го­лодающих и просто недоедающих. К тому же картина голода 1932—1933 годов была весьма пестрой. Рядом с селением, не выполнившим план хлебозаготовок и сильно голодавшим, находилось селение, голодавшее менее сильно или даже не голодавшее, а зимовавшее, как говорится, впроголодь.

Наконец, следует признать, что советская научная лите­ратура — и демографическая, и экономическая, и истори­ческая — о голоде еще не писала. Мы сейчас не можем наз­вать сколько-нибудь достоверные цифры голодавших, а тем более умерших от голода. В западной литературе иногда коллективизации сельского хозяйства приписывается физическое уничтожение 10—15 миллионов крестьян, в том числе 5—7 миллионов умерших от голода. Однако эти цифры вызвали справедливую критику в научной англо-­американской литературе, убедительно показавшей, что в основе приведённых цифр лежат пользование «темными источниками», «ничем не оправданные интерпретации», а главное — стремление вызвать «возмущение» против Со­ветского Союза, против социализма вообще. По более объективным оценкам статистических данных в работах историков Роберта Дэвиса и Стивена Уиткрофта, демогра­фов Барбары Андерсон и Брайана Сильвера, число жертв голода составило от 3 до 4 миллионов человек.

Советским историкам, экономистам и демографам еще предстоит провести необходимые исследования, чтобы дать действительную и полную картину масштабов и послед­ствий голода в хлебопроизводящих краях, ответственность за который всей тяжестью лежит на сталинском руководст­ве. То обстоятельство, что хлеб у колхозов изымался на нужды индустриализации, не может оправдать ни насилия при создании колхозов, ни тем более этого голода. Голод 1932—1933 годов не может быть оценен иначе, как самое тяжкое преступление сталинского руководства против со­ветского народа, против дела социализма.

Завершение коллективизации сельского хозяйства пришлось на годы второй пятилетки. Как развертывался этот вопрос с точки зрения вовлечения в колхозы остатков единоличного крестьянства и с точки зрения развития самих колхозов?

Преодоление кризисной ситуации в деревне потребовало огромных усилий и времени. С восстановлением работоспо­собности колхозов в зерновых районах страны была свя­зана деятельность политотделов МТС в 1933—1934 годах. Они сумели добиться улучшения в организации хозяйст­венной и производственной деятельности, однако экономи­ческого подъема колхозов не произошло. Результатив­ность работы политотделов МТС сильнейшим образом подрывалась их репрессивными функциями, состоявшими в чистке колхозов от «кулаков», проникших туда, по сталин­скому выражению, «тихой сапой» и занявших «должности кладовщиков, завхозов, счетоводов, секретарей» (то есть тех, кто вел учет, у кого были ключи от амбаров — тех, кто по своему объективному положению оказывал противо­действие изъятию колхозной продукции в порядке заго­товок).

Сельскохозяйственное производство продолжало кати­ться вниз. Валовые сборы зерна в 1933 году уменьшились до 684 миллионов, в 1934 году — до 676,5 миллиона цент­неров. При возросших государственных заготовках (соот­ветственно до 234 миллионов и 268 миллионов центнеров) это означало сохранение в деревне полуголодного сущест­вования. Очень большими оставались заготовки скота (мясозаготовки). Вместе с насильственным обобществле­нием при создании колхозов, вакханалией раскулачивания и голодом они привели, к уничтожению половины поголовья скота в стране. Поголовье крупного рогатого скота сокра­тилось с 60,1 миллиона голов в 1928 году до 33,5 миллиона в 1933 году, поголовье свиней — с 22 миллионов до 9,9 мил­лиона, овец — с 97,3 миллиона до 32,9 миллиона (в 1934 году), лошадей — с 32,1 миллиона до 14,9 миллиона (в 1935 году). В целом поголовье скота по СССР превысило уровень 1928 года лишь в 1958 году.

Серьезнейшие трудности возникали из-за того, что при создании колхозов крупное социалистическое производство в сельском хозяйстве моделировалось по типу крупнопро­мышленного, а использование в рамках колхозов малых экономических форм, прежде всего личных подсобных хо­зяйств колхозников, предельно суживалось. Отчасти поэто­му не сразу нашли правильное решение вопросы, связан­ные с обобществлением скота и птицы. Немало проблем имелось и в организации внутриколхозной жизни. Поиск и проверку форм и способов рациональной организации, учета и оплаты труда приходилось вести в процессе массо­вой коллективизации. С 1931—1932 годов стали вводиться постоянные бригады и сдельщина с определением трудовых затрат и размера оплаты в форме трудодня. Принятый на II съезде колхозников-ударников в феврале 1935 года При­мерный устав сельскохозяйственной артели обобщил и оформил новые отношения в колхозной деревне, определил главные принципы организации производства и распреде­ления в колхозах, гарантировал существование личного под­собного хозяйства у колхозников.

Восстановление сельскохозяйственного производства началось в 1935—1937 годах, когда стали подниматься уро­жаи, в частности выросли валовые сборы зерна, хотя в це­лом за вторую пятилетку (1933—1937 годы) они были ниже, чем за первую: 729 миллионов центнеров против 735,6 мил­лиона центнеров. С этого времени возобновился рост пого­ловья скота, поднялась оплата труда колхозников. С 1 янва­ря 1935 года были отменены карточки на хлеб и другие продукты, введенные в 1929—1930 годах. Начали сказы­ваться результаты технического перевооружения сельского хозяйства. В 1937 году система МТС обслуживала 9/10 кол­хозов. Одновременно завершался и процесс коллективиза­ции остававшихся еще единоличных хозяйств (к началу вто­рой пятилетки — около 9 миллионов). Эта работа возобно­вилась после проведенного 2 июля 1934 года в ЦК ВКП(б) совещания по вопросам коллективизации. В августе — сентябре для единоличных хозяйств были Повышены ставки сельхозналога и, кроме того, введен единовременный налог, на 50 процентов увеличены нормы обязательных поставок продукции государству по сравнению с нормами поставок колхозов. Как видим, и на этом последнем этапе коллекти­визации меры прямого давления на крестьян-единоличников носили всеобщий характер.

Коллективизация завершалась повсеместно, но наибо­лее интенсивно она проходила теперь в районах нечерно­земной полосы РСФСР, в Закавказье и национальных авто­номиях Северного Кавказа и Сибири. В 1937 году в стране насчитывалось 243,7 тысячи колхозов, объединявших 93 процента крестьянских хозяйств. Крупное обобществленное производство стало практически единственной формой организации сельского хозяйства в СССР. Полностью сло­жился колхозный строй как составная часть советского об­щества.

Коренным образом изменилась вся жизнь многомилли­онного крестьянства нашей страны, условия труда, система социальных отношений, весь мир его мыслей, настроений, привычек. Обобществление средств производства и коллективное хозяйство закрыли последние источники и каналы классового расслоения и кулацкой эксплуатации в деревне. Колхозы выдержали тяжелейшие испытания Великой Оте­чественной войны, внесли огромный вклад в создание совре­менной экономики и культуры страны.

Вместе с тем со времени коллективизации колхозы были поставлены по отношению к государству в такое положение, которое резко ограничивало их самодеятельность и инициа­тиву, а тем самым и хозяйственный рост, превратило их в объект постоянной мобилизации человеческих и материаль­ных ресурсов на все другие — действительные и мнимые — государственные нужды. Колхозы попали в самое основа­ние командно-бюрократической системы управления народ­ным хозяйством, обществом в целом.

Важнейшие средства производства — практически вся машинная техника, а также квалифицированные сельско­хозяйственные и технические кадры — были сосредоточены в системе государственных машинно-тракторных станций, обрабатывавших колхозные поля за натуральную плату, размеры которой устанавливались сверху. Это, конечно, ускоряло процесс технической реконструкции в сельском хозяйстве, но вместе с тем создало материальную основу для неэквивалентного обмена между колхозами и государ­ством и для утверждения и функционирования командно-мобилизационной системы в колхозном секторе сельского хозяйства. В январе 1933 года, после провала хлебозагото­вок, была введена система обязательных поставок сельско­хозяйственной продукции колхозами государству, имевших силу и характер налога. Цены на зерно и большую часть других продуктов колхозного производства были установ­лены в 10—12 раз ниже рыночных. Параллельно складыва­лась система директивного планирования колхозного про­изводства и командования колхозами со стороны громозд­кого партийно-советского аппарата, предписания которого носили приказной характер. Наконец, введение паспортов для всего населения страны, кроме колхозников, лишило их возможности свободного перемещения — и территориаль­ного и, главное, социального, связанного со сменой занятий. На деле это означало юридическое прикрепление крестьян к колхозам, придавало их труду принудительный характер. В этих условиях колхозы, возникшие как форма производ­ственной кооперации, практически утратили кооперативную (самодеятельную) природу. Бюрократическое командова­ние, волевые реорганизации, укрупнения и разукрупнения, массовые «преобразования» колхозов в совхозы привели в конечном итоге к быстрому свертыванию колхозного сек­тора.

Развитие советского сельского хозяйства в целом при­обрело замедленный и консервативный, то есть чуждающий­ся новшеств, характер, что с неизбежностью привело к отставанию сельского хозяйства от потребностей общества, к застою и обострению продовольственной проблемы. Конечным результатом всего этого явилось бегство кре­стьян от земли, запустение деревень, породившее ситуацию, когда одной из главнейших задач государственной политики стало возрождение интереса к сельскохозяйственному труду в обществе, еще так недавно — фактически всего одно по­коление! — бывшим крестьянским по составу населения.

Какой же может быть сегодня общая оценка значения коллективизации в свете революционной перестройки нашего общества?

Сталинская коллективизация крестьянских хозяйств по существу своему явилась извращенной формой социали­стического преобразования, поскольку цели и средства создания коллективного земледелия в значительной мере оказались подмененными целями и средствами создания и функционирования командно-бюрократической системы управления обществом. В соответствии с исходной идеей кооперативного плана В. И. Ленина социалистическое пре­образование крестьянского хозяйства могло и должно было осуществляться на основе товарно-денежных отношений, через развитие на почве этих отношений кооперации во всех ее видах и формах. Однако при проведении коллекти­визации ленинские идеи использования кооперации были отброшены, что не только причинило ненужные потери и жертвы в ходе создания колхозов, но и исключало их успешное развитие. Застой и кризисные явления в сельском хозяйстве были неизбежным результатом созданной сис­темы. Поэтому и задачи перестройки советского сельского хозяйства, ускорения его развития с самого начала стали связываться с использованием идей ленинского учения о кооперации, с возрождением кооперативной природы самих колхозов прежде всего.

После XXVII съезда КПСС развертывается радикаль­ная экономическая реформа, ставшая основой революцион­ной перестройки всей общественной жизни в СССР. Социа­листическая экономика начинает становиться на рельсы подлинного хозрасчета, идет поиск путей сочетания личных, семейных, коллективных и общегосударственных интересов, получает широкое развитие подрядная организация труда, активно внедряется выборное начало. В преодолении сис­темы командно-бюрократического управления в сельском хозяйстве особую роль призвана сыграть система арендного подряда в колхозах и совхозах, по самой природе своей предполагающего самостоятельное и инициативное хозяйст­вование непосредственных производителей.

Глубокая демократизация экономики на принципах хоз­расчета и самоуправления создает новые возможности для мощного развития кооперации. Осуществляются меры, обеспечивающие возрождение кооперативного движения, прежде всего возрождение кооперативной природы колхо­зов как хозрасчетных, самоокупаемых и самоуправляемых производственных организаций. Широкое использование кооперации будет способствовать воспитанию у трудящихся инициативы, предприимчивости и ответственности, чувства подлинного хозяина, создаст условия для оптимального сочетания и взаимодействия крупных, средних и мелких форм в экономике социализма.

Закон о кооперации в СССР и новый Примерный устав колхоза, обсужденный IV съездом колхозников (март 1988 года) открыли простор для кооперативного движения, положили начало новому этапу в развитии аграрных отно­шений. Колхозы (вместе с совхозами) остаются основой сельскохозяйственного производства, перестраивая в то же время свою структуру и деятельность на кооперативных началах. С точки зрения внутренней организации колхозы становятся объединениями первичных трудовых коллекти­вов (бригад и др.), работающих на подрядных, хозрасчет­ных началах,— своего рода кооперативы кооперативов. Вместе с тем они вместе с другими колхозами, совхозами и разного рода предприятиями создают разнообразные фор­мы межхозяйственной кооперации (производственной, сбыто-снабженческой и др.). В целом возникает коопера­тивная общественно-экономическая структура, что явится крупным шагом на пути практического осуществления ленинской идеи о социализме как строе цивилизованных кооператоров.

 

В. ДАНИЛОВ,

доктор исторических наук



1 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 37, с. 141.

2 Там же, с. 356, 361.

1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. т. 38, с. 200, 201.

1 Ленин В. И. Паян. собр. соч., т. 45, с. 372.

1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 54, с. 195.

2 Там же, т. 45, с. 372, 373.

3 Там же, с. 370.

4 Там же, т. 43, с. 60.

1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 45, с. 372, 373.

2 Там же, т. 43, с. 60, 227 и дp.

3 Там же, т. 45, с. 372.

1 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 9-е изд. М., 1984, т. 4, с. 299.   (Далее — КПСС в резолюциях...)

2 Там же.

3 Там же, т. 4, с. 261.

 

1 КПСС в резолюциях... М., 1984, т. 5, с. 29.

1 Молотов В. М. О колхозном движении.— Большевик, 1929, № 22, с. 12.

1 КПСС в резолюциях..., т. 5, с. 73—74.